Неточные совпадения
Всякое стеснение перед барином уже давно исчезло. Мужики приготавливались обедать. Одни мылись, молодые ребята купались в реке, другие прилаживали место для отдыха, развязывали мешочки с хлебом и оттыкали кувшинчики с квасом. Старик накрошил в чашку хлеба, размял его стеблем ложки, налил воды из брусницы, еще
разрезал хлеба и, посыпав солью, стал
на восток молиться.
Разрезая жареную курицу, она мельком взглянула
на Самгина.
— Здоровенная будет у нас революция, Клим Иванович. Вот — начались рабочие стачки против войны — знаешь? Кушать трудно стало, весь хлеб армии скормили. Ох, все это кончится тем, что устроят европейцы мир промежду себя за наш счет,
разрежут Русь
на кусочки и начнут глодать с ее костей мясо.
— Н-нет, братья, —
разрезал воздух высокий, несколько истерический крик. Самгин ткнулся в спину Туробоева и, приподнявшись
на пальцах ног, взглянул через его плечо, вперед, откуда кричал высокий голос.
Расправляя смятые в комок перчатки, жена смотрела
на него, сдвинув брови, лоб ее
разрезала глубокая морщина, и все лицо так изменилось, что Самгин подумал: ей, наверное, под тридцать.
— Против пушек, — напомнила Настя,
разрезая на столе мерзлый кочан капусты.
Самгин отказался. Поручик Трифонов застыл, поставив ногу
на ступень вагона. Было очень тихо, только снег скрипел под ногами людей, гудела проволока телеграфа и сопел поручик. Вдруг тишину всколыхнул,
разрезал высокий, сочный голос, четко выписав
на ней отчаянные слова...
Этого Самгин не ожидал, но и не почувствовал себя особенно смущенным или обиженным. Пожав плечами, он молча усмехнулся, а жандарм,
разрезав ножницами воздух, ткнул ими в бумаги
на столе и, опираясь
на них, привстал, наклонился к Самгину, тихо говоря...
Через несколько минут поезд подошел к вокзалу, явился старенький доктор,
разрезал ботинок Крэйтона, нашел сложный перелом кости и утешил его, сказав, что знает в городе двух англичан: инженера и скупщика шерсти. Крэйтон вынул блокнот, написал две записки и попросил немедленно доставить их соотечественникам. Пришли санитары, перенесли его в приемный покой
на вокзале, и там он, брезгливо осматриваясь, с явным отвращением нюхая странно теплый, густой воздух, сказал Самгину...
Я заглянул за борт: там целая флотилия лодок, нагруженных всякой всячиной, всего более фруктами. Ананасы лежали грудами, как у нас репа и картофель, — и какие! Я не думал, чтоб они достигали такой величины и красоты. Сейчас
разрезал один и начал есть: сок тек по рукам, по тарелке, капал
на пол. Хотел писать письмо к вам, но меня тянуло
на палубу. Я покупал то раковину, то другую безделку, а более вглядывался в эти новые для меня лица. Что за живописный народ индийцы и что за неживописный — китайцы!
Утром рано стучится ко мне в каюту И. И. Бутаков и просовывает в полуотворенную дверь руку с каким-то темно-красным фруктом, видом и величиной похожим
на небольшое яблоко. «Попробуйте», — говорит. Я
разрезал плод: под красною мякотью скрывалась белая, кисло-сладкая сердцевина, состоящая из нескольких отделений с крупным зерном в каждом из них.
Благодаря такой конструкции она не
разрезает воду, а, так сказать, взбирается
на нее.
И входящие в ее бесформенный призрак и исходящие из него призраки и подобия, усматриваемые по причине ее бесформенности, кажутся оказывающими
на нее действие, но
на самом деле не действуют нисколько, будучи бессильны и слабы и не имея устойчивости; и не имея ничего такого, они проходят, ее не
разрезая, как через воду, или как если бы посылать образы в так называемое пустое пространство…
На пятый день одному рыбаку случилось поймать очень большую, прекрасную рыбу, и захотел он подарить ее царю. Вот пришел он к Поликрату
на двор, и когда Поликрат вышел к нему, рыбак сказал: «Царь, я поймал эту рыбу и принес тебе, потому что такую прекрасную рыбу только царю кушать». Поликрат поблагодарил рыбака и позвал его к себе обедать. Рыбак отдал рыбу и пошел к царю, а повара
разрезали рыбу и нашли в ней тот самый перстень, что Поликрат бросил в море.
Помню я, что еще во времена студентские мы раз сидели с Вадимом за рейнвейном, он становился мрачнее и мрачнее и вдруг, со слезами
на глазах, повторил слова Дон Карлоса, повторившего, в свою очередь, слова Юлия Цезаря: «Двадцать три года, и ничего не сделано для бессмертия!» Его это так огорчило, что он изо всей силы ударил ладонью по зеленой рюмке и глубоко
разрезал себе руку.
Стал лекарь
на колени, вынул из кармана ящик с инструментами, одним ланцетом ловко
разрезал рукав, другим кровь пустил. Тихо потекла из ранки совсем почти черная кровь.
Анна Павловна и Василий Порфирыч остаются с глазу
на глаз. Он медленно проглатывает малинку за малинкой и приговаривает: «Новая новинка — в первый раз в нынешнем году! раненько поспела!» Потом так же медленно берется за персик, вырезывает загнивший бок и,
разрезав остальное
на четыре части, не торопясь, кушает их одну за другой, приговаривая: «Вот хоть и подгнил маленько, а сколько еще хорошего места осталось!»
И никому-то не хотелось лечь
на чужой стороне, всякой-то про свою родину думал и, умирая, слезно просил товарищей, как умрет, снять у него с креста ладанку да,
разрезавши, посыпать лицо его зашитою там русской землею…
В прошлом веке, чтобы «помочь» прорезыванию зубов, детям делали по десяти и двадцати раз разрезы десен, делали это даже десятидневным детям; еще в 1842 году Ундервуд советовал при этом
разрезать десны
на протяжении целых челюстей, и притом резать поглубже, до самых зубов, «повреждения которых нечего опасаться».
В городе же остался труп: с столба сорвался рабочий, попал подбородком
на крюк, и ему
разрезало голову…
Наконец, в довершение безобразия, придумали драматическoe представление: разделись,
разрезали подушку, вывалялись в пуху и начали изображать диких; тут уж капитан, по требованию пассажиров, и высадил их
на пустой остров.
Он вынул еще по дороге к трупу из ножен висевший у него
на поясе кинжал и, подойдя к мертвецу, стал спокойно и осторожно
разрезать на нем одежду, чтобы не тратить времени не раздевание трупа. Шинель
на покойном была только накинута, Талицкий
разрезал пальто, сюртук и остальное. Для того, чтобы снять разрезанные лоскутки одежды, ему приходилось осторожно приподнимать труп, поворачивать его и даже иногда ставить прямо
на ноги.
Она
разрезала ножницами ленту и бросила в корзину вместе с бумагой,
на которой был написан ее адрес.
Это было несколько обидно для его самолюбия; но, к счастью, кадет оказался презабавным малым: он очень ловко (так что никто и не заметил) стащил с вазы апельсин, вырезал
на нем глаза, вытянул из кожи нос,
разрезал рот и стал апельсин слегка подавливать; тот при этом точь-в-точь представил лицо человека, которого тошнит.
Без всякой церемонии, он вынул из-за своего пояса заткнутые ножницы и
разрезал ими
на покойнице саван, сарафан и рубашку, начиная с подола до самой шеи,
разрезал также и рукава у рубашки, и все это развернул.
— А сама виновата, — подтягивал Антип. — Ежели которая девка себя не соблюдает, так ее
на части живую
разрезать… Вот это какое дело!.. Завсегда девка должна себя соблюдать,
на то и званье у ней такое: девка.
— Ох, смерть моя!.. — стонал Самойло Евтихыч, лежа
на своей кровати; сапог
разрезали, чтобы снять с ноги.
В форточку била струя метели, мы открыли ее
на минуту, чтобы
разредить удушающий запах хлороформа, и струя эта превращалась в клуб пара.
— Когда был я мальчишкой лет десяти, то захотелось мне поймать солнце стаканом. Вот взял я стакан, подкрался и — хлоп по стене! Руку
разрезал себе, побили меня за это. А как побили, я вышел
на двор, увидал солнце в луже и давай топтать его ногами. Обрызгался весь грязью — меня еще побили… Что мне делать? Так я давай кричать солнцу: «А мне не больно, рыжий черт, не больно!» И все язык ему показывал. Это — утешало.
Завтра утром иду в гимназию. Опять веду своих ветеранов
на приступ вражеской крепости. И вдруг — о ужас! — опять подвела та же самая когорта! Опять осаждающую нашу армию
разрезали пополам и отбросили! Glis, annalis… А дальше как? Пустое место!
И опять в бой. Правы оказались мои опасения. Не выдержала ненадежная когорта:
на ней враги
разрезали нашу армию пополам и отбросили от крепости.
На другой день после обеда пошла мать давать Буренушке помои из лоханки, видит, Буренушка скучна и не ест корма. Стали лечить корову, позвали бабку. Бабка сказала: корова жива не будет, надо ее убить
на мясо. Позвали мужика, стали бить корову. Дети услыхали, как
на дворе заревела Буренушка. Собрались все
на печку и стали плакать. Когда убили Буренушку, сняли шкуру и
разрезали на части, у ней в горле нашли стекло.
Когда бак со щами был опростан, артельщик вынул из него большой жирный кусок солонины,
разрезал его
на мелкие куски и свалил крошево обратно. Все ели мясо молча и не спеша, видимо стараясь не опередить один другого, чтобы всем досталось поровну.
Володя взглянул
на мачты «Витязя». Реи уже обрасоплены, марсели надулись, фок и грот посажены и уже взлетают брамсели… Он отвернулся и с замиранием сердца посмотрел
на «Коршун», думая почему-то, что
на «Коршуне» еще нет брамселей. Но вдруг лицо Володи светлеет, и сердце радостно бьется в груди: и
на «Коршуне» уже стоят брамсели, и он,
разрезая носом воду, плавно несется за «Витязем».
Когда рельс окончательно вытягивался, круглая пила, оглушительно визжа и сыпля фонтаном золотых искр,
разрезала его
на три части.
Когда воротился Посулов и привёз большой короб книг, Кожемякин почувствовал большую радость и тотчас, аккуратно
разрезав все новые книги, сложил их
на полу около стола в две высокие стопы, а первый том «Истории» Соловьёва положил
на стол, открыв начальную страницу, и долго ходил мимо стола, оттягивая удовольствие.
Но дверь «парадного крыльца», как его называла Марья Дмитриевна, была заперта. Бутлер постучал, но, не получив ответа, пошел кругом через задний вход. Крикнув своего денщика и не получив ответа и не найдя ни одного из двух денщиков, он зашел в кухню. Марья Дмитриевна, повязанная платком и раскрасневшаяся, с засученными рукавами над белыми полными руками,
разрезала скатанное такое же белое тесто, как и ее руки,
на маленькие кусочки для пирожков.
И раз заведенный
на любимую тему, генерал подробно рассказал, как «этот Хаджи-Мурат так ловко
разрезал отряд пополам, что, не приди нам
на выручку, — он как будто с особенной любовью повторял слово „выручка“, — тут бы все и остались, потому…»
Больному собирают сзади
на шее кожу рукой, сколько можно захватить, протыкают все захваченное тело ножом, отчего происходит широкая и длинная рана по всему затылку, и продевают в эту рану холстинную тесемку, довольно широкую, почти в палец; потом каждый день, в определенный час, эту тесемку передергивают в ране, так что как будто вновь ее
разрезают, чтоб рана вечно гноилась и не заживала.
Там должны были
разрезать на нем мундир: так распухло его нежное молодое тело; два месяца гнила у него спина и плечи.
Да, он ни перед чем не остановится, этот жестоковыйный человек! он покроет мир фаланстерами, он
разрежет грош
на миллион равных частей, он засеет все поля персидской ромашкой!
Иван Яковлевич для приличия надел сверх рубашки фрак и, усевшись перед столом, насыпал соль, приготовил две головки луку, взял в руки нож и, сделавши значительную мину, принялся резать хлеб.
Разрезавши хлеб
на две половины, он поглядел в середину и, к удивлению своему, увидел что-то белевшееся. Иван Яковлевич ковырнул осторожно ножом и пощупал пальцем. «Плотное! — сказал он сам про себя. — Что бы это такое было?»
Треплев(перелистывая журнал). Свою повесть прочел, а моей даже не
разрезал. (Кладет журнал
на письменный стол, потом направляется к левой двери; проходя мимо матери, целует ее в голову.)
Но Сет опять тайно похищает тело Озириса,
разрезает его
на четырнадцать частей и рассеивает их по всем городам и селениям Верхнего и Нижнего Египта.
Баранья спинка скоро была подана. Генерал с классическим мастерством
разрезал ее и одну половинку положил Бегушеву
на тарелку, а другую себе.
Павел
разрезал веревки
на руках пленника.
Потом мясо из борща
разрежет тебе нянька кусочками
на деревянной тарелке, и сверху еще присолит крупною, невымытою солью — тогда еще была натура: так и уписывай.
— Да, может быть, какая-нибудь другая красота и не помешает, но эта… Я не хочу тебя обидеть, мамочка, но мне все это кажется лишним, — ну вот зачем у меня
на столе вот этот нож с необыкновенной ручкой, когда можно
разрезать самым простым ножом. И даже удобнее: этот цепляется. Или эта твоя чистота — я уж давно хотел поговорить с тобою, это что-то ужасное, сколько она берет времени! Ты подумай…
Однажды, перебирая одной рукой аптекарские разновески
на столе, а другой, по обыкновению,
разрезая воздух
на мелкие кусочки, Астреин стоял возле фельдшера и говорил...
— Арабский нож, — объясняет мне он. — Я им книги
разрезаю, а
на ночь под подушку себе кладу. Есть про меня слух, что богат я, а люди вокруг бедно живут, келья же моя в стороне стоит.